Переводят в городскую тюрьму. Там камера большая – человек 30. Нары 2-этажные.

Перед отправкой в тюрьму.
Через две недели – в столыпинке как сельди в бочке – вперемешку с уркаганами. Привозят в Москву. В пересылку “Красная Пресня”. Тюрьма – пересылка. Тут впечатление – 2 млн. Блатные. Раздевают. Грабят. “Черные вороны” машины. “Мою” машину набивают, трамбуя ногами. Прессуют. По бокам машины – два бокса – может только один. Но ко мне вбивают второго.
Чувствую – женщина. Спрашиваю в темноте:
– Кто?
– Я жена Владимира Сосюры. Может знаете украинского поэта.
– Вы Мария.
– Да, откуда вы меня знаете?
– Мы в 38 г. познакомились в Коктебеле.
Сосюра не был арестован.

Благой Попов – один из поджигателей рейхстага. Сидел с 37 года. Танев – говорил Попов – на его глазах умер на Воркуте от кровавого поноса. Рассказывал, как их Сталин встречал, пригласил к себе. А в 37-м арестовали. Одно из обвинений – за враждебное отношение к Димитрову и Коларову – в _____ возрасте обвинил их в оппортунизме. Это выплыло. Попов был женат на дочери (Херде) Куусинена – женился в Москве. (Примечание И. Ш. – недостоверная информация?)
Спросил:
– Как отнесся к вашему аресту Димитриев?
– Хлопотал перед Сталиным. Но Сталин прицыкнул.
– Как стало известно?
– Херда в письме давала понять (?). Потом написала, что считает себя разведенной.
Он отсидел 15 лет. Потом был сослан в низовья Енисея. Служил ночным сторожем на электростанции. Потом вернулся в Болгарию – был на дипломатической службе в ГДР.
Его и других старых коммунистов запирали в БУР в праздничные дни – октябрьской революции, 1-го мая. (барак усиленного режима).

Мы с Левой Гумилевым:
– А он, мятежный, ищет БУРа,
Как будто в БУРе есть покой.

Попов – _______, ______ тут же предупредил:
– Всех, кто со мной общается, тех ждет тяжелая судьба в лагере.

Одессит-меломан, еврей, лет 40.
Работал во Владивостоке или Хабаровске – не помню по приему ленд-лиза – всю войну. Приехал американец Гувер. Хочет посмотреть порт. Поняли – разведчик. Приказ – не показывать, и напоить, чтобы свалить. Пил как лошадь. Устроили банкет. Он выпил изрядно и говорит:
– Удивительная вы страна. У вас если девушка познакомится с американцем – ее арестуют.
– Откуда вы знаете.
– Все знаю. Знаю, что вы льете мне водку, а себе воду. А теперь покажите мне порт.

Масса народа – бендеровцы (Примечание И.Ш. – так написано у Крамова). Отвратительные. Темная масса. Жестокие немного смягчались. Их сдерживали их священники. Ко мне подполз один старичок, которому я отдавал табак, который присылала мне сестра. Однажды он ко мне подполз:
– Слухай ты, сегодня хлопцы будут резать жидов. Поменяйтесь местами.
Об этом же предупредили Леву Гумилева – тоже считали его евреем.
Я сказал – не надо. Не перейду. Почему-то не состоялось.

Видел, как топором по голове ударили Никулу – поэта, из Литинститута (примечание И.Ш. – возможно, имя расшифровано неправильно). На фронте под Севастополем его замели. Полукровка (полу-еврей, полу-грек) на службе – не на общих работах. Ударил малолетка – армянин. Подошли ко мне бендеровцы:
– Ничего не бачил.
Я молчал.

Табак Шнайдер – служил у Щорса. После гражданской учился в МКП. Был на партработе. Защищает диссертацию “Семья при коммунизме”. В 30-х годах директор индустриального института или техникума в Донецке. В 37-м его забирают.
В лагере – пресвитер баптистов. Пламенный баптист. Все вокруг него – баптисты. Он затевает все песнопения. Но так как мелодии не знают, он поет на революционные мелодии.
– Всевышний, всевышний, всевышний, возьми меня вместе с собой (на мотив “Все выше и выше и выше”). Все поют за ним – густыми лужеными голосами.
Или на мотив “По военной дороге шел в тревоге”. Все – истово поют.

Масса евреев. Собрали деньги на воздвижение памятника жертвам гетто – много таких. Их забирали, давали националистическую организацию – слова “сионизм” – еще нет.

Мальчик Вася вышел по малой нужде – стал писать из озорства. Выписал “Сталин”. Схватило морозом. Утром пришел уполномоченный – зашел:
– Кто ходил по малой нужде.
Вася: – Я.
Забрали. Судили за терроризм. Получил большой срок.

Летчик – заставил приземлиться военный самолет – его заинтересовала немецкая машина. Он сказал: Наша, пожалуй, не хуже. Но вот оптика у них лучше.
Арестован, получил 10 лет.

Много писателей: Леонид Соловьев[1], Борис Сучков[2]. Еврейские – Ошерович[3], Веледницкий[4], Кон[5], Рабинков[6], Грубиан[7].
Мой друг по довоенному Минску, пишет талантливейшие стихи, белорусский писатель Хурсик[8], взятый еще в 30-м году. Получил ссылку. Там изучил немецкий язык, стал преподавать немецкий язык в школах, в 44-м мобилизован в армию, зачислен в конный обоз. Под Белостоком попал на 2 дня в плен. После войны возвращается к семье – арестовывают: плен и срок в 30-е годы. Получает 25 лет.
В лагере я сошелся с ним. Переводит по памяти на белорусский язык “Фауста”.

Лев Гумилев. (Примечание И. Ш.– к сожалению, ничего дальше о Гумилеве нет).

[1] Леонид Васильевич Соловьёв (1906—1962) — знаменитый советский писатель, автор «Повести о Ходже Насреддине». Фронтовой корреспондент газеты «Красный флот». В 1946 году репрессирован по ложному обвинению в заговоре против Сталина.
[2] Борис Леонтьевич Сучков (1917—1974) — советский литературовед, доктор филологических наук, член-корреспондент АН СССР. В 1947 г. необоснованно арестован по обвинению в шпионаже и связях с иностранными дипломатами, провёл в лагерях ГУЛАГа 8 лет.
[3] Гирш Шоломович Ошерович (1908—1994) — еврейский поэт, прозаик. Писал на идише. В 1949 г. репрессирован в ходе разгрома еврейской культуры в СССР и приговорен к 10 годам исправительно-трудовых лагерей.
Советский литературовед.
[4] Абрам Маркович Веледницкий (1894—1959) — еврейский советский поэт, литературовед и педагог. Писал на идише. Сотрудник Института еврейской культуры при АН УССР, преподаватель киевских вузов. Представитель уничтоженной в ходе сталинских репрессий школы советского литературоведения на идише.
[5] Нафтали Герц Кон (1910—1971) — известный еврейский поэт и журналист, писавший на идише. Передан в СССР из Польши по обмену политзаключёнными в 1932 г. Дважды репрессирован в Советском Союзе (в 1937 и в 1948 гг. во время кампании против еврейской интеллигенции), провёл в лагерях ГУЛАГа многие годы.
[6] Гессель Беркович (Григорий Борисович) Рабинков (1908—1981) — советский еврейский писатель, драматург и критик. Писал на идише. Окончил МГПИ, с 1935 г. жил и работал в Биробиджане. В 1950 г. арестован в ходе сталинских репрессий против еврейской интеллигенции автономии («Биробиджанское дело»), приговорён к 10 годам лагерей.
[7] Матвей (Мотл) Михайлович Грубиян (1909—1972) — еврейский советский поэт. Писал на идише. Фронтовик, прошедший Великую Отечественную войну и получивший три тяжелых ранения. Семья поэта погибла в Минском гетто. В конце 1940-х гг. арестован в ходе сталинских репрессий против членов Еврейского антифашистского комитета.
[8] Симон Алексеевич Хурсик (1902—1972) — беларусский советский писатель, прозаик и переводчик. Член известного литературного объединения «Маладняк» 1920-х годов. Арестован ГПУ БССР 19 июля 1930 года по делу «Союза освобождения Беларуси» и приговорен к 5 годам ссылки в Йошкар-Олу. В годы Великой Отечественной войны воевал на 4-м Украинском и 1-м Беларусском фронтах, дважды контужен. После войны преподавал. Второй раз арестован 21 июня 1947 года.

Что я делал в лагере – все время на земельных работах – на строительстве шахты 6/7 в Чурубай-нуре. Землекопной машины не было – никаких строительных – ни экскаваторов.
Люди копали шурфы.
После Казахстана – этапом перевели под Омск – строительство ТЭЦ. На тачках отвозил землю, на носилках подносил цемент.

Вертухаи, охрана.
У меня очень жестокие.
Начались самоубийства – по ту сторону проволоки.
Приехала жена к одному лейтенанту. Увидела все – и в тире застрелилась.

После смерти Сталина – стал писать жалобы. Я получил ответ через 2 месяца – осуждены правильно – дело пересмотру не подлежит.
Пишу чужим письма – в это время.
Изменилось что-то в администрации. Однажды ночью меня вызывает оперуполномоченный. Умер какой-то работяга в бараке. Вызвали узнать – что как – не убили ли. Как многих из барака. Он спрашивает – как было – я рассказываю.
Он говорит:
– Я читал ваше письмо (от имени старика-еврея, который сидит второй раз). Написали сильное письмо. Если они его сейчас не освободят – они палачи.
– Вы думаете я по своей воле пошел сюда. Я работал в Киевском театре оперы и балета, валторнист. Меня загнали в органы.

В газете “Правда” был напечатан отрывок из “Поднятой целины” – арест Давыдова.
Я получал книги от сестры. Приходит “Новый мир” со стихами Симонова “Письмо из Канады”. Письмо нашего военнопленного, оказавшегося в Канаде. (Примечание И.Ш. – Вероятно, имеется ввиду стихотворение “Письмо из Аргентины”)
Решили, что что-то можно. Люди военные стали писать ему письма. Я написал от имени полковника Селезнева.
Потом от своего имени Симонову. Недавно с ним говорил – он мне выслал копию этого моего письма. Эти письма ничего не дали. Грубиан говорит:
– Напиши Кулешову – он депутат.
Написал.
Через короткое время – официальный ответ на бланке:
– Пришлите подробное письмо о деле, об обвинениях.
Тоже написал.
Через несколько месяцев – телеграмма от брата (55 год, ноябрь) – ты освобожден.
В какой-то день вызывают в канцелярию, показывают решение.
Возврат к жизни.
Физически слаб очень. Приезжаю в Минск. Иду к Кулешову (в Минске – мать, сестра и брат – в одной комнате). И он рассказал, как я был освобожден.
Кулешов:
– Получил твое письмо, поехал в Москву, встретился с Твардовским, Твардовский подписал заявление Руденко[9] с просьбой пересмотреть. Симонов тоже подписал. И Собко[10] был при этом – тоже подписал. Пошло к Руденко. Ответ: дело пересмотрено, но оставить статью “за разжигание национальной розни и вражды”. Об этом не было речи. В Минске в Верховный суд снял эту статью.
(Бровко[11] позвонил).
Реабилитировали.
В 56-м году приехала в лагерь комиссия, выслушивали – вызывали по одному – и освобождали.

Потом уже – обычная жизнь.

[9] Руденко Роман Андреевич – советский государственный деятель, Генеральный прокурор СССР.
[10] Вадим Николаевич Собко – украинский писатель, сценарист, драматург.
[11] Петр (Петрусь) Устинович Бровка – беларусский советский писатель, поэт и переводчик, драматург, публицист.

Работал 12 лет в “Немане”. В 68 году рецензия на поэму Сергея Смирнова – “Свидетельствую сам”, об Исбахе – о книге воспоминаний его.
Эти рецензии – наверху очень разозлили, особенно на Смирнова (о Сталине). Из “Немана” пришлось уйти. Уволили.
Перешел в “Литературу и мастацтво” (Примечание И. Ш. – так у Крамова). Взял Пашкевич[12]. Работал у него 2 года – зав. отделом литературы. Перевели его в “Правду” в Москву. Ушел. Снова пошел к Кулешову. Никто не берет на работу. Кулешов пошел к Машерову.[13]]

Кулешов – порядочный, привязчивый – я писал о нем, мы дружили, в “Новом мире” моя большая статья о нем.
Машеров Кулешова выслушал:
– Надо устроить.
Вызывает зав. отделом культуры:
– Куда бы вы хотели.
Называю.
– Нет, там нет (там есть места, я знаю).
– А вы не пойдете в бюллетень об “Охране памятников истории культуры Белоруссии”. Раз в 3 месяца. На 100 р.
Работал с большим увлечением. Сделал хороший журнал. Нашел профиль. Из бюллетеня превратил в хороший журнал. Нашел людей.
5 лет.
Когда уходил из журнала – было очень тяжело. Мое дело.
Читали журнал студенты, научные работники.
Приехали в журнал ответственный секретарь – бандюга, пес.
Столкнулись. Я плюнул и ушел.
Уходил – сердце рвалось на части. Делал журнал – величайшее наслаждение. Лепить. Это ужасно увлекает.
Как только видели, что слишком много церквей на снимках – раздражались, хотели выгнать.

Узнал, что в Вильнюсе работает исследователь архитектуры Литвы, литовской готики. Я ей позвонил – она приехала. У нас мало памятников архитектуры – приехала она, написал блистательную статью о белорусской готике и прекрасные снимки – много – церкви, большинство в Западной Белоруссии. Выходит журнал (я был там литсотрудник). И главный редактор журнала Климов[14] – старый партработник, дубина, подонок, безграмотная сволочь – срочно созывает редколлегию и всех сотрудников – начинает кричать (он не видел фото и их количество):
– Что такое! Религию возрождать, опиум (орет на меня).
А все эти церкви – памятники культуры, охрана государства. Он кричал:
– Мы не романе, мы славяне!
(Я в эти годы почти ничего своего не писал – жил интересами журнала).
Он на меня так навалился – и за ним все члены редколлегии, и среди них д-р архитектуры Чантурия[15] – поддержал Климова: правильно.
Никто не осмелился возразить – Климов зам. председателя Верховного совета Республики и председатель общества по охране памятников и редактор бюллетеня.
Когда меня посылал в бюллетень – приказывал за мной следить в оба глаза – эстет, националист и пр. Эту атмосферу вокруг себя я все время чувствовал. Особенно по поведению Климова.
Смотрят на меня как на лазутчика, диверсанта. Придирались. Ушел оттуда. Чем очень обрадовал всех сволочей. Никто не спросил – почему уходите. Пошел на вольные хлеба.

[12] Ничипор Евдокимович Пашкевич – беларусский литературный критик, журналист. Главный редактор газеты "Літаратура і мастацтва" с 1961 по 1969 гг.
[13] Петр Миронович Машеров – Советский партийный и государственный деятель. Первый секретарь ЦК Компартии Беларуси.
[14] Иван Фролович Климов – советский партийный и государственный деятель (Примечание И.Ш. – вероятно речь о нем).
[15] Владимир Александрович Чантурия – беларусский архитектор, историк архитектуры, педагог.