Переводят в городскую тюрьму. Там камера большая – человек 30. Нары 2-этажные.

Перед отправкой в тюрьму.
Через две недели – в столыпинке как сельди в бочке – вперемешку с уркаганами. Привозят в Москву. В пересылку “Красная Пресня”. Тюрьма – пересылка. Тут впечатление – 2 млн. Блатные. Раздевают. Грабят. “Черные вороны” машины. “Мою” машину набивают, трамбуя ногами. Прессуют. По бокам машины – два бокса – может только один. Но ко мне вбивают второго.
Чувствую – женщина. Спрашиваю в темноте:
– Кто?
– Я жена Владимира Сосюры. Может знаете украинского поэта.
– Вы Мария.
– Да, откуда вы меня знаете?
– Мы в 38 г. познакомились в Коктебеле.
Сосюра не был арестован.

Благой Попов – один из поджигателей рейхстага. Сидел с 37 года. Танев – говорил Попов – на его глазах умер на Воркуте от кровавого поноса. Рассказывал, как их Сталин встречал, пригласил к себе. А в 37-м арестовали. Одно из обвинений – за враждебное отношение к Димитрову и Коларову – в _____ возрасте обвинил их в оппортунизме. Это выплыло. Попов был женат на дочери (Херде) Куусинена – женился в Москве. (Примечание И. Ш. – недостоверная информация)
Спросил:
– Как отнесся к вашему аресту Димитриев?
– Хлопотал перед Сталиным. Но Сталин прицыкнул.
– Как стало известно?
– Херда в письме давала понять (?). Потом написала, что считает себя разведенной.
Он отсидел 15 лет. Потом был сослан в низовья Енисея. Служил ночным сторожем на электростанции. Потом вернулся в Болгарию – был на дипломатической службе в ГДР.
Его и других старых коммунистов запирали в БУР в праздничные дни – октябрьской революции, 1-го мая. (барак усиленного режима).

Мы с Левой Гумилевым:
– А он, мятежный, ищет БУРа,
Как будто в БУРе есть покой.

Попов – _______, ______ тут же предупредил:
– Всех, кто со мной общается, тех ждет тяжелая судьба в лагере.

Одессит-меломан, еврей, лет 40.
Работал во Владивостоке или Хабаровске – не помню по приему ленд-лиза – всю войну. Приехал американец Гувер. Хочет посмотреть порт. Поняли – разведчик. Приказ – не показывать, и напоить, чтобы свалить. Пил как лошадь. Устроили банкет. Он выпил изрядно и говорит:
– Удивительная вы страна. У вас если девушка познакомится с американцем – ее арестуют.
– Откуда вы знаете.
– Все знаю. Знаю, что вы льете мне водку, а себе воду. А теперь покажите мне порт.

Масса народа – бендеровцы (Примечание И.Ш. – так написано у Крамова). Отвратительные. Темная масса. Жестокие немного смягчались. Их сдерживали их священники. Ко мне подполз один старичок, которому я отдавал табак, который присылала мне сестра. Однажды он ко мне подполз:
– Слухай ты, сегодня хлопцы будут резать жидов. Поменяйтесь местами.
Об этом же предупредили Леву Гумилева – тоже считали его евреем.
Я сказал – не надо. Не перейду. Почему-то не состоялось.

Видел, как топором по голове ударили Никулу – поэта, из Литинститута (примечание И.Ш. – возможно, имя расшифровано неправильно). На фронте под Севастополем его замели. Полукровка (полу-еврей, полу-грек) на службе – не на общих работах. Ударил малолетка – армянин. Подошли ко мне бендеровцы:
– Ничего не бачил.
Я молчал.

Табак Шнайдер – служил у Щорса. После гражданской учился в МКП. Был на партработе. Защищает диссертацию “Семья при коммунизме”. В 30-х годах директор индустриального института или техникума в Донецке. В 37-м его забирают.
В лагере – пресвитер баптистов. Пламенный баптист. Все вокруг него – баптисты. Он затевает все песнопения. Но так как мелодии не знают, он поет на революционные мелодии.
– Всевышний, всевышний, всевышний, возьми меня вместе с собой (на мотив “Все выше и выше и выше”). Все поют за ним – густыми лужеными голосами.
Или на мотив “По военной дороге шел в тревоге”. Все – истово поют.

Масса евреев. Собрали деньги на воздвижение памятника жертвам гетто – много таких. Их забирали, давали националистическую организацию – слова “сионизм” – еще нет.

Мальчик Вася вышел по малой нужде – стал писать из озорства. Выписал “Сталин”. Схватило морозом. Утром пришел уполномоченный – зашел:
– Кто ходил по малой нужде.
Вася: – Я.
Забрали. Судили за терроризм. Получил большой срок.

Летчик – заставил приземлиться военный самолет – его заинтересовала немецкая машина. Он сказал: Наша, пожалуй, не хуже. Но вот оптика у них лучше.
Арестован, получил 10 лет.

Много писателей: Леонид Соловьев[1], Борис Сучков[2]. Еврейские – Ошерович[3], Веледницкий[4], Кон[5], Рабинков[6], Грубиан[7].
Мой друг по довоенному Минску, пишет талантливейшие стихи, белорусский писатель Хурсик[8], взятый еще в 30-м году. Получил ссылку. Там изучил немецкий язык, стал преподавать немецкий язык в школах, в 44-м мобилизован в армию, зачислен в конный обоз. Под Белостоком попал на 2 дня в плен. После войны возвращается к семье – арестовывают: плен и срок в 30-е годы. Получает 25 лет.
В лагере я сошелся с ним. Переводит по памяти на белорусский язык “Фауста”.

Лев Гумилев. (Примечание И. Ш.– к сожалению, ничего дальше о Гумилеве нет).

[1] Леонид Васильевич Соловьёв (1906—1962) — знаменитый советский писатель, автор «Повести о Ходже Насреддине». Фронтовой корреспондент газеты «Красный флот». В 1946 году репрессирован по ложному обвинению в заговоре против Сталина.
[2] Борис Леонтьевич Сучков (1917—1974) — советский литературовед, доктор филологических наук, член-корреспондент АН СССР. В 1947 г. необоснованно арестован по обвинению в шпионаже и связях с иностранными дипломатами, провёл в лагерях ГУЛАГа 8 лет.
[3] Гирш Шоломович Ошерович (1908—1994) — еврейский поэт, прозаик. Писал на идише. В 1949 г. репрессирован в ходе разгрома еврейской культуры в СССР и приговорен к 10 годам исправительно-трудовых лагерей.
Советский литературовед.
[4] Абрам Маркович Веледницкий (1894—1959) — еврейский советский поэт, литературовед и педагог. Писал на идише. Сотрудник Института еврейской культуры при АН УССР, преподаватель киевских вузов. Представитель уничтоженной в ходе сталинских репрессий школы советского литературоведения на идише.
[5] Нафтали Герц Кон (1910—1971) — известный еврейский поэт и журналист, писавший на идише. Передан в СССР из Польши по обмену политзаключёнными в 1932 г. Дважды репрессирован в Советском Союзе (в 1937 и в 1948 гг. во время кампании против еврейской интеллигенции), провёл в лагерях ГУЛАГа многие годы.
[6] Гессель Беркович (Григорий Борисович) Рабинков (1908—1981) — советский еврейский писатель, драматург и критик. Писал на идише. Окончил МГПИ, с 1935 г. жил и работал в Биробиджане. В 1950 г. арестован в ходе сталинских репрессий против еврейской интеллигенции автономии («Биробиджанское дело»), приговорён к 10 годам лагерей.
[7] Матвей (Мотл) Михайлович Грубиян (1909—1972) — еврейский советский поэт. Писал на идише. Фронтовик, прошедший Великую Отечественную войну и получивший три тяжелых ранения. Семья поэта погибла в Минском гетто. В конце 1940-х гг. арестован в ходе сталинских репрессий против членов Еврейского антифашистского комитета.
[8] Симон Алексеевич Хурсик (1902—1972) — беларусский советский писатель, прозаик и переводчик. Член известного литературного объединения «Маладняк» 1920-х годов. Арестован ГПУ БССР 19 июля 1930 года по делу «Союза освобождения Беларуси» и приговорен к 5 годам ссылки в Йошкар-Олу. В годы Великой Отечественной войны воевал на 4-м Украинском и 1-м Беларусском фронтах, дважды контужен. После войны преподавал. Второй раз арестован 21 июня 1947 года.

Что я делал в лагере – все время на земельных работах – на строительстве шахты 6/7 в Чурубай-нуре. Землекопной машины не было – никаких строительных – ни экскаваторов.
Люди копали шурфы.
После Казахстана – этапом перевели под Омск – строительство ТЭЦ. На тачках отвозил землю, на носилках подносил цемент.

Вертухаи, охрана.
У меня очень жестокие.
Начались самоубийства – по ту сторону проволоки.
Приехала жена к одному лейтенанту. Увидела все – и в тире застрелилась.

После смерти Сталина – стал писать жалобы. Я получил ответ через 2 месяца – осуждены правильно – дело пересмотру не подлежит.
Пишу чужим письма – в это время.
Изменилось что-то в администрации. Однажды ночью меня вызывает оперуполномоченный. Умер какой-то работяга в бараке. Вызвали узнать – что как – не убили ли. Как многих из барака. Он спрашивает – как было – я рассказываю.
Он говорит:
– Я читал ваше письмо (от имени старика-еврея, который сидит второй раз). Написали сильное письмо. Если они его сейчас не освободят – они палачи.
– Вы думаете я по своей воле пошел сюда. Я работал в Киевском театре оперы и балета, валторнист. Меня загнали в органы.

В газете “Правда” был напечатан отрывок из “Поднятой целины” – арест Давыдова.
Я получал книги от сестры. Приходит “Новый мир” со стихами Симонова “Письмо из Канады”. Письмо нашего военнопленного, оказавшегося в Канаде. (Примечание И.Ш. – Вероятно, имеется ввиду стихотворение “Письмо из Аргентины”)
Решили, что что-то можно. Люди военные стали писать ему письма. Я написал от имени полковника Селезнева.
Потом от своего имени Симонову. Недавно с ним говорил – он мне выслал копию этого моего письма. Эти письма ничего не дали. Грубиан говорит:
– Напиши Кулешову – он депутат.
Написал.
Через короткое время – официальный ответ на бланке:
– Пришлите подробное письмо о деле, об обвинениях.
Тоже написал.
Через несколько месяцев – телеграмма от брата (55 год, ноябрь) – ты освобожден.
В какой-то день вызывают в канцелярию, показывают решение.
Возврат к жизни.

Физически слаб очень. Приезжаю в Минск. Иду к Кулешову (в Минске – мать, сестра и брат – в одной комнате). И он рассказал, как я был освобожден.
Кулешов:
– Получил твое письмо, поехал в Москву, встретился с Твардовским, Твардовский подписал заявление Руденко[9] с просьбой пересмотреть. Симонов тоже подписал. И Собко[10] был при этом – тоже подписал. Пошло к Руденко. Ответ: дело пересмотрено, но оставить статью “за разжигание национальной розни и вражды”. Об этом не было речи. В Минске в Верховный суд снял эту статью.
(Бровко[11] позвонил).
Реабилитировали.
В 56-м году приехала в лагерь комиссия, выслушивали – вызывали по одному – и освобождали.

Потом уже – обычная жизнь.

[9] Руденко Роман Андреевич – советский государственный деятель, Генеральный прокурор СССР.
[10] Вадим Николаевич Собко – украинский писатель, сценарист, драматург.
[11] Петр (Петрусь) Устинович Бровка – беларусский советский писатель, поэт и переводчик, драматург, публицист.

Работал 12 лет в “Немане”. В 68 году рецензия на поэму Сергея Смирнова – “Свидетельствую сам”, об Исбахе – о книге воспоминаний его.
Эти рецензии – наверху очень разозлили, особенно на Смирнова (о Сталине). Из “Немана” пришлось уйти. Уволили.
Перешел в “Литературу и мастацтво” (Примечание И. Ш. – так у Крамова). Взял Пашкевич[12]. Работал у него 2 года – зав. отделом литературы. Перевели его в “Правду” в Москву. Ушел. Снова пошел к Кулешову. Никто не берет на работу. Кулешов пошел к Машерову.[13]]

Кулешов – порядочный – я писал о нем, мы дружили, в “Новом мире” моя большая статья о нем.
Машеров Кулешова выслушал:
– Надо устроить.
Вызывает зав. отделом культуры:
– Куда бы вы хотели.
Называю.
– Нет, там нет (там есть места, я знаю).
– А вы не пойдете в бюллетень об “Охране памятников истории культуры Белоруссии”. Раз в 3 месяца. На 100 р.
Работал с большим увлечением. Сделал хороший журнал. Нашел профиль. Из бюллетеня превратил в хороший журнал. Нашел людей.
5 лет.
Когда уходил из журнала – было очень тяжело. Мое дело.
Читали журнал студенты, научные работники.
Приехали в журнал ответственный секретарь – бандюга, пес.
Столкнулись. Я плюнул и ушел.
Уходил – сердце рвалось на части. Делал журнал – величайшее наслаждение. Лепить. Это ужасно увлекает.
Как только видели, что слишком много церквей на снимках – раздражались, хотели выгнать.

Узнал, что в Вильнюсе работает исследователь архитектуры Литвы, литовской готики. Я ей позвонил – она приехала. У нас мало памятников архитектуры – приехала она, написал блистательную статью о белорусской готике и прекрасные снимки – много – церкви, большинство в Западной Белоруссии. Выходит журнал (я был там литсотрудник). И главный редактор журнала Климов[14] – старый партработник, дубина, подонок, безграмотная сволочь – срочно созывает редколлегию и всех сотрудников – начинает кричать (он не видел фото и их количество):
– Что такое! Религию возрождать, опиум (орет на меня).
А все эти церкви – памятники культуры, охрана государства. Он кричал:
– Мы не романе, мы славяне!
(Я в эти годы почти ничего своего не писал – жил интересами журнала).
Он на меня так навалился – и за ним все члены редколлегии, и среди них д-р архитектуры Чантурия[15] – поддержал Климова: правильно.
Никто не осмелился возразить – Климов зам. председателя Верховного совета Республики и председатель общества по охране памятников и редактор бюллетеня.
Когда меня посылал в бюллетень – приказывал за мной следить в оба глаза – эстет, националист и пр. Эту атмосферу вокруг себя я все время чувствовал. Особенно по поведению Климова.
Смотрят на меня как на лазутчика, диверсанта. Придирались. Ушел оттуда. Чем очень обрадовал всех сволочей. Никто не спросил – почему уходите. Пошел на вольные хлеба.

[12] Ничипор Евдокимович Пашкевич – беларусский литературный критик, журналист. Главный редактор газеты "Літаратура і мастацтва" с 1961 по 1969 гг.
[13] Петр Миронович Машеров – Советский партийный и государственный деятель. Первый секретарь ЦК Компартии Беларуси.
[14] Иван Фролович Климов – советский партийный и государственный деятель (Примечание И.Ш. – вероятно речь о нем).
[15] Владимир Александрович Чантурия – беларусский архитектор, историк архитектуры, педагог.

Заметки.
Следователь:
– На чем мы остановились.
Я промолчал.
Потом я сказал:
– Что же мы продолжаем старое…
– А ты на войне скрывался.

Будучи командиром отряда разведки получил “За отвагу”.

Любил Тихонова (чтение стихов).
Любовь юности: поэзия Багрицкого от А до Я, Асеева – обожал лирику. Асеев – каждое появление нового куска “Маяковский начинается” праздник для меня.
Тихонова, Светлова – всего на память. К классике Сельвинского – через Тютчева – потом помню ошарашили метафоры Тютчева
О, что за лето, что за лето!
О, это просто волшебство!
И как далось нам это
Так ни с того и ни с сего?
(Примечание И.Ш. – так записано Крамовым. В оригинале у Тютчека:
Какое лето, что за лето!
Да это просто колдовство —
И как, прошу, далось нам это
Так ни с того и ни с сего?..)

Любил Баратынского.
Когда проявлялись у классиков приметы поздней поэтики – очень волновало. (В этом – влюбленное в свое время. Другого не хочет и не знает – принадлежит ему целиком).

Тютчев.
Как бы эфирную струёю
По жилам небо протекло

Мама пела “Песнь Еремушке” Некрасова.
Одно из первых моих чтений – Достоевский (из дневников). “Мальчик у Христа на елке” – как нищий мальчик – перевернуло.

Увлеченность еврейской советской поэзией – с ума сходил.
Эзра Фининберг[15] – жил в Харькове, Изи Харик, Зелик Аксельрод, Квитко.
Квитко – доброта. Детские стихи – чудо нежности, детскости и выдумки. Чудо.
Тычина. “Плуг” и ”Ветры Украины”. Прелестное сочетание музыки и разговорности.
Эллады карта, Коцюбиньский
На этажерци – лебедь
И це и вся моя кимната
Заходьте коли небудь.
(Примечание И.Ш. – так записано Крамовым. В оригинале у Тычины:
Еллади карта, Коцюбинський,
на етажерці лебідь:
оце і вся моя кімната, —
заходьте коли-небудь! )

Маркиш – не нравился: ритор.

[16] Еврейский советский поэт, прозаик, переводчик, литературный критик и историк литературы.

Дополнение.
Следователь, майор Нечаев:
– Ты знаешь, что еврейский язык – код международного шпионажа.
Заходил еврей-следователь, старший лейтенант Лифшиц.
У Нечаева:
– Ну что, он раскололся, признался, что собирался уехать.
– В этом его не обвиняю.
Подходит ко мне:
– Ты знаешь, что понял в органах. Ты знай, что надо снять грязное белье и одеть чистое.
Через несколько дней Нечаев спрашивает:
– Ты уже перестукиваешься с Лифшицем? Его посадили.

Шел разговор о победе американцев.
Нечаев:
– Победят американцы и – звериная маска – набрасывался на меня – не было лица – были маски. Маски зверя.
Следователь: Черчилль тоже воевал с фашистами.


Бригадир Вася Матвеев.
Под Омском.
Сидел с 45 года – лет 30-ти. В армии был комвзвода. Плен. Вероятно, был среди карателей. Почему-то не расстреляли. Вероятно, не все знали. Однажды сказал:
– Если бы ты знал, что я делал с вашим братом. Ой… Вспоминать тяжело.

У него был ум и веселость.
Ко мне добр – от покаяния.
Все лучшее у него в душе – шло от армии. Он жил там душой. Хохмы – все шло от армии. И это: служил у немцев.
– Приговор.
– На пле-чо.
А на которое…
Армия, которую так чтили.

Вспоминал, как в Могилеве приезжал грузовик в театр на спектакль – привезли молодых лейтенантов с женами.
Летчики в регланах.
Веселые, молодые.
Казалось, что этих ребят никогда ничто не сломит.
Как мы их любили. Все они оказались в первые два дня в плену или разбиты. Вася был по типу из их числа. Две психологии – одна армейская советская – армейский кадровик. Вторая – каратель. От карателя ничего не чувствовалось – умный, веселый парень. Мне делал добро. Ко мне относился вообще хорошо. Я не искал теплых мест. Я не мог выкопать столько земли, сколько эстонец. Я был проклятием для бригады. И все-таки относились неплохо – видели, что не ищу теплого места. Не хотел, чтобы думали, чтобы еврейчик нашел теплое место… Мы знали, что придурков[17] ставит оперуполномоченный в благодарность.
Мы избегали…
Не пойду – подумают, что я стукач.
Но – хотелось выжить.
Впрочем, мне никто не предлагал.

Лучшее там – общение с хорошими людьми.

Гирш Ошерович – еврейский поэт из Вильнюса, вел дружбу с литовскими священниками. Был такой Александровичус.
Сучков был нормировщиком. Грубиан – фельдшером. Коздамов(?) – бригадир штукатуров.

О юности.
В юности был спортсмен хороший. Содержание жизни – книги и писание стихов на еврейском. Закон – в белорусскую школу не принимают.
После 7 класса – рабфак. Детство – юность – очень тяжелые материально. Без денег. Голодуха.
Один год рабфака – и пошел в институт – с 15-ти лет. Рабфак был при минском пединституте.

О следователях: Ряд масок - снимал одну, надевал новую. Лица нет.

Институтская молодость – голодная. Общежитие – холодный барак за городом. Сами отапливали – заборы ломали – 33-34 годы.
Кормили чудовищно. Родные не помогали. Жил на стипендию.
– Как обед?
– Во-первых – говно, во-вторых, - мало.
Лучше было, когда отменили карточки – сытнее.
Деньги стал с 35 года зарабатывать – первая статья о Галкине и о Хане Левиной.

[17] Осужденный, выполняющий легкую хозяйственную работу.

(Примечание И. Ш. – дальше идет запись личная запись Крамова. Это была их последняя встреча.)
Вечер 17 марта – канун Гришиного отъезда.
Он читает, тихо сидя в кресле, В. Ходасевича “Некрополь”. Насладился “Брюсовым”. Читает “Гершензона”. Тихо, задумчиво.
– Кто бы мог подумать. Сергей Бобров… Друг Пастернака, Асеева… Ты знаешь этого человека?
– Да, немного знаю о нем.
– Член Центрифуги, писал стихи, прозу…
– Послушай, что пишет Ходасевич: Бобров послал Гершензону свою книжку “Новое о стихосложении Пушкина” и завернул ее в газету, “Земщину” или ”Русское слово”, и в этой же газете была погромная статья антисемитская того же автора. Статья была обведена красным карандашом. Красиво, правда? Послушай, что пишет Ходасевич: “Рассказывая об этом, Гершензон смеялся, а о Боброве всегда прибавлял: – А все-таки человек он умный” (стр. 153).
– Умный Бобров – мог так поступить. Что же тогда говорить о дураках.
Гриша умолкает, курит, задумавшись.

Из Минска он привез репродукцию с выставленной там картиной М. Савицкого, изображающей символику лагеря – выписанную с натуралистическими подробностями груду голых мертвых тел, мертвецов, и стоящих друг против друга – немецкого палача и узника – капо в полосатом одеянии лагерном и со звездой Давида на груди и подписью под ней “Jude”. Узник со страшным лицом сумасшедшего убийцы, жертвы палаческих истязаний – на одной ноге, вторую отогнул в сумасшедшем жесте покорного исполнителя приказов палача.

Гриша позвонил, приехав, редактору журнала “Советиш Геймланд”[18] (”Советская Родина”). Тот уже знал об этой картине и Грише сказал:
– Можно трактировать ее по-разному.

Мы собираемся на вокзал. Гриша рассматривает свои брюки перед тем, как надеть их.
– Это мои штаны?
– Твои.
– Нет, что-то не похоже…
Надевает неуверенно…
На вокзале идем, торопясь, в голову поезда, к 3-му вагону, – уже объявили по радио, что “провожающие должны выйти из вагонов”. Мы торопимся, Гриша заходит в вагон, и вскоре появляется снова в тамбуре, – мы оба ошиблись – он должен ехать не 3-м вагоне, а в 17-м, хвостовом и теперь ему предстоит возвращаться через вагоны в самый хвост поезда.
Успеваю пожать ему руку. Он немного растерян. Поезд трогается.
– Изя, не дай пропасть всему, что я тебе рассказал.
– Не дам.

В конце второй третради, рукой Е. М. Ржевской: "Эту тетрадь в Ялту Изя не брал, но я сейчас положила в этот портфель. Неразборчиво запись Гриши Березкина.
Собирался писать о Грише и Лифшице".

[18] “Советиш Геймланд” – советский литературный и общественно-политический журнал на идише, издававшийся в Москве.